Григорич

Россия, Восточный Саян, конец июля. До родного Минска более пяти тысяч километров. Двое москвичей и минчанин карабкаются на пик Топографов…

Так начиналась водно-пешая «пятерка» по Бий-Хему (Большому Енисею). Любознательных читателей сразу «загружу» следующей информацией: Енисеев – три. Вышеназванный Большой, Каа-Хем (Малый Енисей) и после их слияния в районе столицы Республики Тыва г.Кызыле – Улуг-Хем (Великий Енисей, или просто Енисей, который известен нам со школьной скамьи).

А пик Топографов (3044м) – главная вершина массива Чарм-Тайга. Район пика – самый крупный центр современного оледенения всей горной системы Восточного Саяна.

В этом походе из-за моих ошибок произошло несколько событий, ставящих под сомнение наше пребывание на этом свете, но какая-то неведомая сила в самый критический момент приходила нам на помощь. И поэтому мой очередной отчет лег в стол. Да и пишется там все сухо, по соответствующим Правилам.

А вот у моего московского Друга совсем неожиданно для меня оказался явный литературный талант (правда, это мое личное мнение). Однако закончить повествование ему мешают впечатления уже от новых походов. И все же, по настойчивой просьбе, переслал он мне свои отдельные зарисовки, которые и предлагаю вниманию читателей.

С уважением, «тот самый Григорич»

ГРИГОРИЧ

Никакого Григорича в моей жизни никогда не было, но он появился. Мы познакомились с ним в прошлом году, в августе, когда северный ветер нес в Саянскую тайгу холодную воду, и мне уже давно надоело залечивать распухшие от долгой и непосильной ходьбы мозолистые ноги.

Приближался долгожданный час ужина. В котелке булькали и сытно пахли макароны, на пенечке стояли еще не раскрытые банки с тушенкой, под навесом на столике, сколоченном из жердочек, лежали сухари, конфеты, кусочки сала, даже колбасы. Фляжку со спиртом, во избежание преждевременного ее опустошения, где-то припрятали.

Вечерело. Яркая широкая полоса заката постепенно сужалась до еле заметной красноватой трещины. Казалось, сейчас произойдет что-то важное (не считая ужина) между двумя различными восприятиями окружающего и живущего в нас мира.

И вот в эту единственно-прекрасную минуту сегодняшнего дня, я заметил  сквозь дым костра идущих по поляне людей. Их было двое. Один высокий, сутулый, с седой щетиной на высохшем и исхудалом лице. На голове у него была старая застиранная и выгоревшая на солнце брусничного цвета кепка. На второго вообще без слез взглянуть было невозможно: совсем еще молоденький, в рваной футболке, мокрый, тощий, как сук жимолости, с узенькой, редкой-редкой, будто со злости выщипанной бороденкой, а в глазах большими буквами пропечатано: хочу мяса.

Тот, что был в кепке, и оказался Григоричем. За ужином заразительно и как-то подозрительно гладко, будто не говорил, а читал, безостановочно рассказывал о своих приключениях,  одновременно уплетая макароны с тушенкой, которые я органически не переваривал и которые обменял на его живительную вареную фасоль. Его рассказ о пятидесятидневном отпуске в тайге показался мне чистым сумасшествием, а когда я узнал, что они собираются идти по Оке на какой-то резиновой лодке, то его постоянное нервное помигивание и какой-то отрывистый, прерываемый вздохами голос, показались мне подозрительными и явно нездоровыми, требующими пристального внимания как к Григоричу, так и к его другу. Но следует признать: где-то глубоко во мне шевелились точно такие же слепые, сумасшедшие страсти, способные в любой момент  повести меня к чему-то иррациональному, но позарез необходимому. Поэтому, удивляясь и не понимая, я в то же время ему завидовал.

На следующий день дороги наши разошлись. А через год снова встретились. И мы уже вместе, в одной команде шли по Саянской тайге и проходили на кате пороги. Иногда в опасные и тупиковые моменты нашего путешествия я, бросая взгляд в сторону Григорича, вспоминал первую нашу встречу: рассказы о его безумных похождениях, подозрительно мигающие глаза, прерывистый голос и того худенького как сук жимолости парня.

Григорич  не постарел, помолодел за год – не узнать сразу. Виделись мы с ним

только раз и то в тайге (там и от лешего друг друга не отличить,  себя не узнать — дикие мы были люди). А тут такие перемены.  И если бы не его походная брусничного цвета кепка, может, и разошлись бы.

« Ну, как вы, ребята?»- обратился он к нам, улыбаясь.

«Нормально, чего нам будет».

«Ну, добре!»- ответил Григорич.

Григорич привез с собой  два тяжеленных рюкзака, весла и еще набитую консервами парашютную сумку.

«Тушенка?»- спросил я настороженно.

«Тушенка», — ответил Григорич.

Мы с Григоричем оба со странностями. Я, например, давно уже не ем мяса, а он не пьет вообще. Тушенка еще в прошлом походе мне нервы попортила. Тащить я ее тащил, тяжесть лишнюю, не ел только. Сварят, например, макароны, бухнут половник мне в миску, добавят в котелок тушенки, перемешают и едят потом с добавочкой. А мне уж добавки не будет. Так и жил, и ничего – выжил. Ни к чему и теперь тушенка, лишний вес только.

Дома пересмотрели, перебрали все общественные и личные вещи. Вроде бы и лишнего ничего нет, но что-то надо оставить, с такими рюкзаками далеко не уйдешь. Решили не брать раму от катамарана, кое-что из ремнабора, в одежде пришлось каждому себя ограничить. Но даже после этого рюкзаки не полегчали. Восемь килограмм сахара заменили тремя килограммами сладкого сахара, еще не опробованного, который будто слаще  в три раза обычного.

Сначала планировали идти в Саяны с павловчанами, с которыми в прошлом году ходили. Но у них возникли трудности, и они решили пойти в Карелию,  а меня тянуло, я давно готовился, ждал с нетерпением, жил целый год только мечтой этой, и остановить это движение во мне было уже невозможно.

Целую неделю, после того, как узнал, что павловчане не идут, я нервничал, переживал, чуть на Алтай с москвичами не ушел, но недоделанная работа задержала. А потом взял и позвонил Григоричу. Григорич, на радость,  легко  согласился, он и сам мечтал о том же.  А как же мы там втроем? Ничего, говорил, что втроем, наверняка присоединимся к какой-нибудь группе, страшного в этом ничего нет. И времени, мол, у нас достаточно, пойдем  по-тихому, гулять, можно сказать, будем.  Легко у него все, просто,  будто не в горы идем, а на море едем.

Есть в нашем решении что-то недоделанное, недодуманное до конца, поспешное. Это легко чувствовалось, и по тому, как скоро мы собрались, как легко потакали своим желаниям, надеялись на удачу, искренне полагаясь на везение. Это все сильно тревожило.

До этого дня я считал себя не суеверным человеком. Сплевывал порой через левое плечо, бывало, но черных кошек не пугался, легко переступал страшную, невидимую линию, часто хвастался будущими планами, не боясь спугнуть свою удачу. Но в этот раз, что-то было не так.

Только после того, как узнал, что поезд обслуживает та же самая, веселая команда проводников, знакомая нам по прошлогодней поездке, и начальник поезда тот же, чуть отпустило. Это была приятная встреча. Сомнения отступили, будто на дно сели до времени, освободив место новому смутному, но знакомому, в данный момент радостному ощущению.  Неспроста все это, так мне казалось.

На радостях я решил сбегать за пивом. До отправления поезда оставалось минут 20; наш вагон находился почти в самом конце перрона, в голове поезда. Я, не спеша, прошел весь состав, купил пива и пошел обратно. Шел, шел и вдруг заметил, что иду по другому перрону, что поезд не наш.… Успел, но никому об этом глупом,  дурацком случае не рассказал, не потому что мне было стыдно, а потому что стало страшно.  На вопрос: что такой взмыленный? Ответил, что жарко сегодня. Это было похоже на правду, потому что  действительно было очень душно и жарко.

Поезд тронулся, медленно набирая ход, застучали колеса, в голове промелькнуло:  «А если бы опоздал?». Что это:  знак или глупость? Задуматься над этим – значит возобновить в себе дурные предчувствия на всю дорогу, это значит вновь попасть под влияние суеверия или иррациональной тревоги, а это сейчас ни к чему, поздно. И  я легко прогнал эти тревожные чувства, подумав, что все, что ни делается – все к лучшему.

Поезд тронулся.  Теперь только вперед. Интерес – сильнее страха.

29 июля.

«Сначала горы – это горы, ручьи – это ручьи,

затем горы – это не горы, и ручьи не ручьи,

но в конце горы – снова горы, ручьи – снова ручьи».

Сквозь сон я услышал, как зашуршал, вылезая из спальника, Григорич. Значит и нам пора подниматься, а выходить из тепла на холод, в темноту  не хочется. И почему нельзя дождаться рассвета?

Ветер беснуется, как шаман, и кажется: вот-вот раскроит палатку на заплатки. Одно радует: перед тем как нацепить на себя рюкзаки, поедим горячей и сытной молочной кашки.

А небо звездное и будто опустилось за ночь – дотянуться можно и собрать в канн, как бруснику звезды.

Съежившись и замерев, вглядываюсь узкими спросонок глазами,  выбирая самую красивую из звезд. А в это время два ковша (Большой и Малый), наклонившись, будто пытаются зачерпнуть из нашего котелка.

5 часов утра. Позавтракав, укрепив палатку и взяв с собой кусочек сала, три конфетки, пачку сухих хлебцев, вышли к пику Топографов.

Было еще темно, но фонарики до вступления в лесную зону решили не включать, чтобы не беспокоить спящий  народ, не тревожить собак и лошадей. Собаки, конечно, проснулись, проводив нас звонким и хриплым лаем.

В лесу от вчерашнего дождя сыро. Стоит только дотронуться до низенькой пушистой  пихты, как она тут же стряхивает за шиворот осевшие на ветвях холодные капли, а жимолость, пугая своей непроходимой в ночи густой туманной стеной,   довершала сырую картину.

Тропа поднималась все выше и выше, сужалась, пряталась, играя, среди камней, пересекала ручьи, коротко перебегала вверх по  руслу, насильно  ложилась на дно, в конце перед скальником привела к  бурелому. Бурелом был свежий, вероятно весенний, когда бегущая с гор талая вода подмывает и корни, и камни, а грозовые ветры ломают и гнут не только слабых. Деревья будто собрали в охапку, вырвали с корнями и бросили, наигравшись, доказав и силу, и дурь, и  бессмертие свое.

Еще темно, беспробудно тихо, без надобности нет желания нарушать эту непрочную перед рассветом тишину,  и мы молчим, сказать все равно пока нечего, лучше чаще оглядываться, чтоб накопить к вечернему костру восхитительные разговоры.

Высвечивая фонарями турики, забираемся по камням все выше и дальше, все молча, не оглядываясь, достаточно частого мокрого дыхания за спиной, чтобы почувствовать невидимую, но очевидную  связь друг с другом.

Так же внезапно, как и начались, кончаются камни; и мы вступаем в последний, совсем небольшой  по площади кусочек кедрового леса.

Здесь наверху светлее; впереди белеет, прикрываясь редким, прижатым к скале туманом, в распадке озеро. Возле корявого, расколотого посередине на две вершины, кедра старое кострище. Невольно думаешь,  зачем же дереву две головы? И как это жизнь так устраивает, какое дает начало, чтобы появилось однажды громадное и безрассудное желание раздвоиться? Или это чье-то мощное, бесправное желание со стороны?

Возле старого кострища, лежала пустая бутылка из-под шампанского. Лежала она тут, видимо, уже давно, не один год. И никто ее не убрал, не отпихнул в сторонку. Может быть потому, что теперь она стала не только ориентиром на пути к перевалу (встретишь бутылку – на правильном пути), но и напоминанием о том, что есть на земле другая жизнь, которую стали забывать потихоньку, из которой мы вышли, в которую должны обязательно вернуться.

С гор, скрываясь в зарослях березки, стекали ручьи, заболачивая поверхность земли и превращая тропу в грязную, узкую, извивающуюся по косогору лужу. Угадать в ней неглубокое место, в которое можно поставить ногу, чтобы не промочить раньше времени кроссовки,  почти невозможно. Григорич в резиновых сапогах шел, не разбирая дороги, не мучился, как мы в кроссовках, не искал сухих или неглубоких мест, ему было все равно, что лужа, что речка. А мы бродили по камушкам, по взмокшим, пропитанным болотной сыростью,  и мягким, как губка кочкам.

Через некоторое время, все-таки нахлебав в кроссовки воды и грязи, мы с Юлей пошли смелее, махнув на это безобразие окончательно.

До брода речка текла незаметно, в стороне, разговаривала приглушенно, зарывалась порой с головой в камни, появляясь на свет божий небольшим зеленоватым озером. Ближе к переправе зашумела, подражая голосу всех несущихся с высоты рек, всех существующих на земле водопадов.

Переходя речку вброд, Григорич  потерял свои  часы, единственные часы в нашей компании. Мы сильно не расстроились, да и он, видимо, тоже. На его лице не отразилось ни тени беспокойства, ни грамма разочарования. Правда, заметить подобные  изменения в этот час было трудно. Шел мелкий, не причиняющий особого неудобства дождь, окрашивая, не только вошедшее в распадок утро в серый, непроницаемый цвет, но и лица. Понурое выражение лица можно легко отнести к непогоде или к усталости. Так и было: часы, казалось, — небольшая потеря по сравнению с предчувствием дождливого дня.

Немного не дойдя до боковой морены, услышали странный нарастающий звук. На самом деле в нем не было ничего странного, этот грохот ни с чем другим, находясь в горах, на леднике, не спутаешь: ни с грозовым раскатом, ни с гулом падающей воды. Сердце сжалось при мысли – камни!

— Ложись! За камень! – моментально скомандовал Григорич.

Мы быстро спрятались за находившийся перед нами валун. Григорич не унимался.

-Юля, ближе! Ближе! Голову прячь!

Нам казалось, что она делает все не так, все неправильно. И мы, схватив ее за подмышки, прижимали все ближе и ближе к камню, почти вдавливая под него,  не понимая, что всю все равно нам ее не спрятать.

Несколько камней, ударившись об ледник, разлетелись в разные стороны, а один, казалось, самый крупный, подпрыгивая и набирая скорость, летел точно на нас. К счастью, он ударился о камень, лежавший на его пути, и остановился.

«Не иначе дух горы предупреждает», — первое, что подумал я. – «Или мы выбрали неудачное время для восхождения?»

Мне всегда казалось: чем больше таинственного в этом незнакомом мире, тем он притягательнее; но сейчас, после камнепада, испуганное сердце желало точности и определенности в описании неприятного события. Почему полетели камни? Страшно, если это произошло по воле неведомой силы, потому что не знаешь, как к этому относиться, что думать.  Легче, когда понимаешь, что к середине дня лед на солнце подтаивает, пристывшие камни оживают и могут запросто покатиться. Легче, когда думаешь: вот мы — дураки. Выходит, что мой анимизм, жив до поры до времени, пока не произошло что-то опасное, пока обыкновенная человеческая логика не столкнулась с тем необычным, что способно не только удивлять и радовать, но и пугать. И вот тут, тут мысли нерешительны и трусливы по отношению к чуду.

Переправа через речку неожиданно отняла у нас почти целый час. Вода в речке поднялась, и перейти ее, не нахлебав воды в кроссовки, было невозможно. Путь предстоял еще долгий, поэтому очень не хотелось мочить ноги. Григорич  перед речкой, после перевала, утверждал, что до хребта мы дойдем минут за сорок, что это только кажется, что он далеко. Как не поверить, когда тебе сейчас необходимо поднять оставшиеся силы, и мы, наивные, верили в эту чушь.

Мы долго бродили по берегу в поисках брода, кое-как разыскав мелководное местечко, через которое, прыгая с камня на камень, перешли на тот берег.

Накопившаяся за день усталость замедляла наше движение. Все чаще, повинуясь усталости, мы стали  останавливаться, чтобы отдохнуть и попить из ручья водички.

Солнце давно не грело, только светило, спускаясь за лес, начало которого нам еще не было видно.  Сорок минут, обещанные Григоричем, растянулись намного дольше. И мысль о том, что мы не дойдем сегодня до лесной зоны, становилась  все крепче, все увереннее, все строже.

Костер догорал, когда я подсел к нему, он, вдруг, вспыхнул на миг прощальными широкими и пожелтевшими, как осенняя черемша, языками.

Я сидел на обогретом огнем камне и думал:

«Сейчас пойдем обратно, за перевал, забирать оставшееся там снаряжение. Будет, наверное, еще тяжелее, чем вчера. А, ведь и мысли нет, чтобы оттянуть хоть на миг эту неприятную обязанность, повременить еще немного, отдохнуть всласть. Такая у нас сейчас работа».

Где я? Что со мной происходит? Кутаюсь, кутаюсь, залезая поглубже в спальник, а согреться – не могу.

Ветер тащит и рвет палатку, вот-вот сорвет, и она взлетит вместе с нами.

— Ребята, вставайте! В горах выпал снег. Надо уходить — говорит Григорич.

Что творится! Перевал весь белый. Над нами нависло что-то густое, темное и неподвижное. И сыпет, и сыпет снежную крупу. Уперлось в хребет и ни с места.

А впереди, в районе озера, светит солнце.

Поразительная картина! Сзади серая, снежная стена, шаг и тебя не видно, впереди свет, только протяни руку – достанешь.

Беспокойный человек Григорич, не помню ни одного дня, чтобы он залежался дольше нас в палатке. Проснется ни свет, ни заря, затрещат под его резиновыми сапогами хрупкие ветки, зашуршит росистый стланик, на миг все стихнет и вновь повторится. Застучит топором, перебудит писклявых грызунов, затянут они перекличку, аж в ушах зазвенит, и тут же спать расхочется, только вылезать все равно неохота: холодно еще там, темно.

Сначала тихо с долгими промежутками начнет постреливать, занимаясь, разбуженный им огонек, а потом все звонче и чаще заговорит на разные голоса, оживляясь, все пуще и пуще. Потянет дымком, зазвенят как хрусталь в праздник пустые котелки, и от этого станет уютнее на стоянке, укромнее, сытнее, будто в доме спим – не в палатке.

Набрав воды в котелки и повесив их над костром, Григорич начнет доставать из рюкзака продукты. Раз залезет в палатку, пошуршит, два, три, четыре. Думаешь: «Леший тебе, что ли память отбил, за один раз все собрать не можешь». Потом уж догадка пришла: будит он нас так, как бы невзначай, тормошит потихоньку. А мы лежим, звука не подаем. Он не вытерпит и скажет: «Пора вставать!» Потянешься тогда крепко, ломая застывшие за ночь, спрессованные от вчерашней непосильной ходьбы суставы, зевнешь широко, да так громко, чтоб услышал он, успокоился: встаем мы, встаем.

Одеваясь, думаешь, что там снаружи: насколько живописно это  местечко, потому что не разглядел вчера, намаявшись, не до этого было. Что за день нарождается, солнечный или тянет на нас дождевые тучки? А вылезешь и ахнешь! Как всегда, невзирая на погоду – неважно уже. Вокруг такая благодать, что ни сказать про нее, ни описать невозможно. Нравится мне это, потому что останется во мне тихой и радостной тайной навсегда.

Сегодня мы встали, не дожидаясь позывных Григорича. Ноги словно окаменели, еле двигались.  «Ничего,- думал я. – Сейчас сбегаем за вещами – разломаемся».

С вечера выпавшая роса под утро замерзла и превратилась в иней, вода в котелке покрылась корочкой льда.

Григорич уже успел сбегать на разведку.  «Внизу, у реки, есть хороший песчаный плес, — сказал он. – Я думаю, можно становиться, строиться и отсюда начинать сплав». Противно ныло натруженное тело, никуда уже не хотелось идти. «Отсюда, так отсюда», — сказал я, охотно согласившись с его предложением.

Солнце еще не успело просушить тайгу, когда мы вышли за оставшимся снаряжением. Я пошел первым, раздвигая кусты и собирая на себя всю рассветную влагу. Оттаявший, мокрый лес переливался на солнце, оживая с каждой секундой от веточки к веточке.

Приятно заныли под тяжестью рюкзака, привыкшие к нему плечи. Такого еще никогда не было. В хорошую погоду и идти веселей, и песню спеть тянет. Григорич все порывался затянуть, что-нибудь веселое, но мы его не поддержали. Так и шли молча, с раскрытыми ртами, зачарованные, поглядывая по сторонам, любуясь и смутно ощущая, что день этот светлый, не что иное, как подарок новой, еще до конца не понятой нами жизни.

Вернулись к полудню. Отдохнув, я пошел оглядеть окрестность. Утром мне показалось, что склон холма, на котором мы остановились, густо порос низенькой березкой, а оказалось – голубикой. На высоких кустах ягоды ловко прятались под мелкой и плотной листвой. Не вставая с места, я набрал три тарелки крупных, сочных и сизых ягод, растолок с сахаром и сухим молоком.

Перекусив, мы с Григоричем пошли рубить лес на раму, а Юля занялась обедом.

Солнце палило нещадно, даже в футболке было невыносимо жарко. Тайга аж звенела, распространяя пьянящий запах хвои. Весело посвистывая, шныряли между камней пищухи, уже не тревожась,  все смелей,  поглядывая в нашу сторону.

Вечером долго, в каком-то глубоком, густом молчании, неподвижно, как три валуна, сидели возле костра, не веря, что сегодня закончилась наша пешая часть похода.

«Как жить-то теперь без рюкзака за спиной? – думал я, – Непонятно».

До песчаного плеса, который вчера заприметил Григорич, налегке без матюгов  не добраться, а с катамараном – чистая пытка.

После дикого спуска сквозь цепкий березовый стланик, проросший сквозь камни,  болото. А болото, как ни старайся, не обойти.

В полдень, в самый жарцепек, стаскивали катамаран к воде. Пропотели так, хоть выжимай. В болотной грязи изгваздались по уши. Я не вытерпел, разделся донага и бухнулся плашмя в речку. Счастлив был! Не шипел только.

Мы еще сдуру, может со страху, из лиственницы раму срубили — тяжесть  непомерная.

Крепкое дерево, ничего худого про него не скажешь, но тяжеленное зараза, камни и те легче. Несешь и думаешь, сейчас уже руки  отвалятся.

Хохлы как раз успели застать нас за этим безумным занятием. Они шли вразброд: кто по тропе, кто по болоту, некоторые прямо по склону, напролом. Мы их еще вчера ждали, голоса, будто, слышали, потом решили – померещилось нам. Думали, раз нет их уже целые сутки, дойдем до конца озера, там и ждать будем.

Гидрашки, каски, спасжилеты все на себя напялили — не терпелось уже. Зря несли что ли, деньги потратили? А озеро тихое, гладкое.

Ветерок у реки зашумел, облака к нам подтягивал, пластал их на небе и отделывал, как звериные шкурки. Не зря с самого утра душно было, к дождю видимо.  К вечеру и точно полил. Еще на озере, пока шли его, да любовались пейзажами, полетели первые капли.

Несло потихоньку катамаран течением, все шире становилось русло реки, и вот открылось озеро от  берега до берега,  от начала до самого края.

К этому времени, как тент натянуло над озером тучки, плотно и аккуратно, брызгало чуть, ветерком обдувало. Вода сделалась темной, и от того казалось глубоким озеро,  жутковатым.

Один баллон травил сильно, подкачивали раз на ходу, но помогло мало. Через некоторое время он опять сдал, осел, смялся, уложил поперечину на воду, клевал носом, тыкался, булькая, в волну.

Вдруг, в самом конце озера заметили крохотное желтое пятнышко. Не иначе палатка стоит. Другого здесь  быть не может. Москвичей догнать, мы уже и не мечтали. Значит, хохлы обошли.

Дымок вверх пошел тоненькой рваной полоской, тут мы веселей на весла налегли: живое почуяли.

Зачалились. Хохлы уже одомашнились: палаток наставили, костер развели, сидели кружком возле огня, дожидаясь, пока вода в котелке закипит, и отсчитывали поровну мелкие как  игральные кости квадратные сухарики.

Поужинали, делать стало нечего.  Через некоторое время хохлы решили  бульонных кубиков заварить: вроде как рано поели, перед сном еще надо.

Мы  все пытались выудить из них дальнейшие планы, но это было нелегко. Они особо не торопились, все отмахивались, мол, завтра начнем строить, а там как пойдет.  Григорича очень раздражала эта неопределенность.

Еще и девяти не было, как стемнело. Обложило со всех сторон, свет вечерний, как раскрытую книгу, хлоп! – и закрыло. Не лило только, не буянило, крапало чуть с высоты —  в ночь, видимо, снаряжаясь.

Утром меня разбудили странные звуки: похоже,  как дрова пилили. Григорича в палатке не было. Потому как настойчиво и беспокойно скреб дождик  палатку, можно было легко представить, что творится в лесу.

Странные звуки не прекращались ни на секунду, более того удивляли: так долго, ровно, без устали, без заминки, без перерыва работать пилой невозможно. Я не знал ни одного человека из нашей команды, кто бы мог так мастерски, можно сказать виртуозно, пилить дерево.

Я еще долго лежал, прислушиваясь и к шороху дождя, и к этим терзающим, странным звукам. В какой-то момент дошло до меня, наконец, что это Григорич катамаран разбирает. Тащит рывками веревку, она трется о шкуру, потому издает похожий на работу пилы звук.

Ни свет, ни заря! В дождь удумал чинить! И ведь не разбудил, не дождался, втихаря, знай себе, нахлестывает!

Делать нечего – вылез. Кроме Григорича – ни души. Все спят еще под эту музыку. На улице ни дождь, ни туман, а будто дым, мокрый, тяжелый дым. Не сверху падает – со стороны идет, прочесывая тайгу от края до края.

От помощи Григорич отказался, говорит, что один по-тихому справится. Хорош! А о том, что у человека совесть имеется, он не подумал. Каково мне в палатке лежать, да загадки разгадывать:  не разбудил, на подмогу не вызвал? Понимаю, что жалеет он нас, но от этого все равно не легче. Сколько уж дней прошло, а все никак не притремся окончательно друг к другу: нет-нет, да и выскочит что-то шершавое в отношениях, кольнет неожиданно. Не обидно это, естественно, только непонятно бывает и жжет поэтому.    Настаивать не стал, пошел костер разводить. В такую погоду добыть огонь – задача.

*   *   *

Один охотник сказал: Тот кто не чувствовал дыхание медведя за спиной, не знает о жизни ничего.

Если напишу про наше путешествие, то назову это — Дыхание медведя.

Друг

Еще интересные статьи

Добавить комментарий