Два дня из жизни обычного идиота


(навеяно классической литературой школьной программы)

Одинокие пешки в углу шахматной доски,

силящиеся закончить свою игру с достоинством,

невзирая на поражение.

Это моя клетка, здесь я стою, здесь я умру.

И посредине каждой клетки – устало бьющий барабан.

Артуро Перес-Реверте

Пролог

Как бы ни было тоскливо осознавать себя обычным среднестатистическим идиотом, мне приходится мириться с данной реальностью. А что поделать, если таково заключение умного компьютерного теста, составленного надо полагать умными компьютерными людьми с немыслимым коэффициентом IQ (не дай только Бог, чтобы оно совпало и с заключением жены очередной раз вынужденной ремонтировать на швейной машинке «походную дрань»).  Да, я не прошел тест на скрытую гениальность подкинутый моим дорогим сыном Пашей. На вопрос «Сколько часов спал профессор, если он поставил будильник на 9, а лег спать в 8 часов вечера?» я честно ответил – 13. Я же не виноват в том, что у меня электронный будильник, знающий разницу между 21 часом и девятью.

Страшно признаться, но бывают дни, когда я и сам готов согласиться с тем, что я, Подлисских Валерий – обычный среднестатистический идиот на должности доцента спортивного университета. Но с не скрываемым удовлетворением  отмечу и то, что профессор, поспав всего один час, благодаря своему родному будильнику – идиот полный.

День первый

Я рассуждал так невесело, лежа около 12 часов мартовского дня 2004 г. на своих грузовых саночках-нартах в тундрах Полярного Урала. Виталий Воркалов – руководитель нашего лыжного похода объявил привал, и мы с ним и нашим кинооператором Колей Свиридовым-Феллини поджидали отставших двоих из нашей компании. Мы впятером честно отработали предыдущую неделю. Мы прошли траверс уральского хребта от вершины Западный Пайор до вершины Главный Пайор. Мы пронесли на спинах тяжелые рюкзаки, дополненные, как это принято в лыжном туризме, парой-тройкой килограммов лыж «Бескид». Мы провешивали страховочные веревки на крутых фирновых склонах, лезли по ним вверх и вниз, топали кошками, подавали команды уверенным голосом и ночевали на перевале.

Я был полностью удовлетворен этой частью отпуска и на вершине Главного Пайора даже почувствовал,  что я далеко не один здесь простой (читай обычный) лыжник. Ранее я упоминал уже о том, что я и мои товарищи по северным походам вместо рубашки «родились в лыжах», в том смысле, что роды были трудными, и это отложило отпечаток на нашу последующую жизнь. Сами подумайте: кто еще на ветру, в -20° вместо того, чтобы быстро спускаться в тихую долину, ставить палатку с перспективой на радостно гудящий огнем примус «Огонек» и медицинский спирт, будет полтора часа фотографироваться на вершине с национальным флагом? Полчаса ушло, на то чтобы флаг развернуть негнущимися пальцами. Полчаса Борис Кныш, наш ремонтник и фанатичный потребитель никотина, пытался выпустить «птичку», не снимая меховой армейской рукавицы. Естественно рукавица только нежно оглаживала вороненый японский цифровик,  не находя на нем эрогенной точки спуска и «птичка», не будучи дурой, на мороз не вылетала.

Следующие полчаса руководителю активно не нравились наши, как он выразился, «рожи» – мол, надо добавить немного счастья тому, кто слева и нужен легкий налет грусти от свершенного, тому, кто в центре. А тому, кто справа надо бы оттереть белое пятно на щеке. Виталий не хотел отправлять вечером по спутниковой связи такие сопливящиеся на ветру, отекшие от употребления топленой, бессолевой воды оцифрованные физиономии, в столицу (к нашему ужасу они на следующий день должны были попасть в мировые дебри Интернета). Но и ему пришлось смириться, с теми лицами, какие были. Только пятно на щеке оттерли и центрального поменяли с левым. Хорошо еще, что Коля Феллини видеокамеру не расчехлил. Просто уже не смог.

Все это впрочем, было позади, а в этот день мы двигались в сторону поселка Полярный на отдых. Как настоящие туристы мы шли, наконец, на лыжах, а не носили их на рюкзаке, а за собой тащили еще нарты с грузом опротивевших за два предыдущих дня веревок и кошек, ну и с белорусским салом конечно. И как настоящие туристы мы соблюдали маршрут. «Первопрохождение» – написал в планах Виталий. И команда отправилась греться в поселок Полярный нехоженой тропою, через незнакомый нам перевал, ведущий от одного из истоков реки Большая Харамотолоу, у склонов горы Мантанел, к истоку ручья Нангытюган. А зачем нам в отпуске 5-й категории известная всем наезженная дорога-зимник к поселку через перевал Хара-Матолоу? Куда спешить? Сала нам пока хватало, в аптеке тоже еще булькало.

Я лежал на саночках уже 15 минут, подставив лицо солнцу, и пытаясь его загорать. Загорать что-либо другое и не мечталось: как на третий день маршрута установилась днем температура около -20°, так и не поднималась, стояла на месте. Замерзла, наверное. Но даже лицом загорать удавалось плохо, так как почти все оно было закрыто капюшоном и модными когда-то очками, «директор», с большими темными стеклами. Если снять капюшон – это, с позволения сказать, лицо, будет подмерзать. Может снять хотя бы очки? Мысль эту стоило обдумать, и я попытался ее удержать, вяло прокручивая под капюшоном. Тщетно. Меньше думаешь, крепче спишь.

Первый сон Валерия Евгеньевича (вещий)

Я шел в кромешной тьме вниз по склону с вершины Главного Пайора. Ноги в кошках то и дело проваливались в не сфирнованный, лежащий между камней снег. Вот я споткнулся, пролетел недалеко по склону, и лицо погрузилось в снег. Меня слегка знобило. «Протрите глаза», – донесся до меня нервный девичий голос. Лежа я  протер очки «директор» от налипшего снега и, наконец, увидел мир. В мире было мало что видно – метель.

Из метели ко мне вышла субтильная фигурка в пуховке – обладатель девичьего голоса. Она остановилась метрах в пяти и посмотрела на меня большими голубыми глазами-льдинками. Мое лицо стыло. Снег протаял, и щека легла на холодный гранит. «Склеп!?», – в ужасе подумал я, но тотчас же успокоился. Не склеп, всего лишь скально-фирновый склон  второй категории трудности.

Ветер сорвал снежную шапку с ближайшего камня и запустил ею в меня, но промахнулся.

– Хорошо тут с тобой, спокойно. Как звать то тебя, девица?

– Да вставайте, Валерий Евгеньевич, синеете на глазах! Ерунду всякую несете! За глаза Удачей зовете, хорошо, что еще не Снежаной или Севериной какой. Идти надо!

– Хорошо. Куда же мы пойдем с тобою, да и зачем?

– А кто Вас ведает, зачем и где Вы все бродите и меня за собой таскаете. Замерзла я до самых косточек, домой хочу.

– Так ведь и я все время домой иду. Даже в отпуске. Все нормальные отдыхают, не торопятся, а мы обыкновенные все время идем домой. Кстати, а Слава где?

– Лирик вы наш, снегом припорошенный. Какая еще слава? Пайор, чай не Эверест.

– Да Шуралев Слава, друг мой, который мне все время и в горах и на равнине страховочные перила провешивает.

– А он-то здесь, что забыл? Его и в Торонто жена неплохо кормит. Разве что к березке родной припасть и навернуть на глаз непрошеную слезу. Но где вы их видите, березки? Только карликовые внизу, и то их отрыть еще надо под снегом. На четвереньках их, что ли обнимать? Так Слава даже ваши смешно сказать «пурговые» не пьет.

– Слава должен быть! Я знаю. Да и вся команда прошлая должна: и Владимир Ильич, и Тимошенко, и Рома Челядинский-Чингачгук. А то как-то мне здесь без них холодно. Спасибо хоть ты не бросаешь – торчишь перед глазами.

– Нет, это Вы все Валерий Евгеньевич торчите, где ни попадя. Будто напасть, какая. Нет бы тоже – в Торонто: омары, виски, хоккейные «Maple leaves», боулинг. И меня бы прихватили.

– Нет, мне домой пора. Да и зачем я в Торонто китайским студентам? А нашим я про Север расскажу, про чувство простора и свободы, про своих друзей-товарищей. Они, товарищи мои, в городе разные, занимаются кто чем. Кто безуспешно старается быть интеллигентом и изучает что-нибудь ненужное. Кто, напротив, конструирует нужные сеялки и веялки, пишет компьютерные программы. Кто борется за человеческое достоинство или просто в режиме full contact. Но есть то, что нас каждый раз объединяет – Север и новый маршрут. Помнишь группу «Воскресенье»: «…и новой муки ищут руки»? Это про нас. Здесь, в тундре, мы в одинаковых костюмах и лыжах все равно остаемся разными, но становимся на время едиными и можно сказать близкими.

Я окончил патетическую лекцию, поднялся,  отряхнулся от снега, закрыл примороженную щеку капюшоном и галантно подал даме руку.

– Да не на бульваре мы! Связаться бы надо, доставайте веревку из рюкзака и выпускайте меня. Я уж и точку страховки организовала.

– Позволь, какая веревка? Какая точка? Лыжники с таких склонов съезжают, в крайнем случае, на заднице. Может лучше, теплого портвейна выпьем?

Я полез в рюкзак и достал белый крымский портвейн, хранивший тепло впитанного виноградинками солнца. Но очередной порыв ветра вырвал из рук бутылку, и она покатилась со склона. «Только не на камень!», – в ужасе подумал я и проснулся с воплем.

«Что, наука приснилась? – спросил подтянувшийся на привал Борис Кныш. «Забудь».

– Хуже: портвейн со склона упустил.

– На смерть?

– Не знаю пока.

– Забудь, сегодня все равно не положено – пурги нет.

Подошел последний участник путешествия – наш завхоз Саша Болко. У Саши это было первое свидание с Полярным Уралом.  И уральские метели не смогли выдуть из него природного чувства юмора, за которым он прятал легкое потрясение от пережитого за неделю. Я посмотрел на всех участников нынешней группы. В тундре недели отпуска в снегу и в общей палатке «Арктика» на пятерых хватает с избытком, чтобы понять: твои или нет. Эти были что надо, сильные.  А Саша и Борис еще и не боялись быть чуткими и обладали даром проявлять заботу о ближних в компании этих родившихся в лыжах и «видевших жизнь» людей.

«Интересно, а я для них свой?» Я ведь не такой как они, или не совсем такой, но я и не завидую таким. Что Вы! Скорее я на них пытаюсь слегка паразитировать, всемерно поддерживать и развивать их дар своими идиотскими просьбами. Прошу, к примеру, о мелких одолжениях: взять их бахилы, чтобы выскочить из палатки до ветра или подогреть мне мерзлую полендвицу на крышке от кастрюли, а то и рассказать на ночь сказку о городской еде и женщинах. Мой старый товарищ Борис, просто это терпит и воспринимает как данность (он – компьютерщик и скорее всего давно догадывается о результатах теста). А когда надоест, он без лишних слов застегивает меня на ночь в спальном мешке с головой, чтобы не мотался через палатку к выходу пописать, не мешал ему ремонтировать примус, а особенно курить.

И я решил, что неделя не великий срок, но мы уже стали командой. Каждый тащил свою нелегкую ношу. Кроме обычного личного и группового барахла, Виталий тащил 3 кг компьютерно-спутникового обеспечения; Коля Свиридов-Феллини – свою камеру, Борис – свои терпимо вонючие сигареты и ремнабор, наш  юный друг Саша – портрет любимой жены Тани и упаковку шоколада, а я – аптеку с сосудорасширяющим и противопростудным средством в одном флаконе. Каждый работал днем изо всех сил и вносил свою посильную лепту в наш отпуск. Каждый мог вечером проглотить норму за всех, но при этом все честно пили положенные Виталием граммы за одного. Он, к счастью, исходил из тезиса, что мастерство не пропьешь. Каждый даже мог что-нибудь сварить на всех, если Борису удавалось настроить капризный примус.

Мы были командой, и Виталий сказал о том как  здорово, что все мы, наконец-то, черт побери и слава Богу, собрались. Не прошло и получаса, с того момента, как он остановился на привал. Но, он так же отметил, что неплохо бы до наступления темноты пройти перевал и скатиться со склонов гор на равнинные просторы, ведущие к заветному поселку.  Надо подзарядить аппаратуру, и попить в тепле просто кефира, для разнообразия.  Наконец, Виталий сказал, что ему хочется поскорее отогреть отмороженный на вершине Пайора большой палец ноги. Нога отекла и с трудом влезала в ботинок (только после нагревания ботинка на примусе). Виталию хотелось сесть на стул, греть ногу в тазике с теплой водой, а в руках держать тарелку с голубой каемочкой и яичницей глазуньей из трех яиц.  У истока Большой Хара-Матолоу мы не могли обеспечить ему стол, и даже в Колину самую большую миску нога явно не влезала, а глазунья из трех яиц не значилась в продуктовой раскладке. И тогда мы встали, одели без слов рюкзаки и потянулись к перевалу.

Мы прошли еще два перехода с перерывом на перекус. Мне было очень даже неплохо. Солнечные и практически безветренные дни на Полярном Урале надо особенно ценить: редкие они очень. В такие дни у меня обычно прилив сил и лыжи катят особенно легко, даже вверх, даже с прицепом из этих незабвенных саней. Представьте – уральские горы вокруг. Они стоят веками холодные, накрытые прозрачным небом. На картине превалируют две краски – белая и голубая. Их строгую достаточность лишь подчеркивает поток солнечных, отраженных от снега искр, несущийся Вам в глаза со склонов ручья. Пейзаж прост и одновременно прекрасен. С чем такое сравнить? Это Север. Вселенская тишина и холод! И только этот изумительный скрип снега под лыжами!  Слушай! Дыши полной грудью. Впитывай белое и голубое, ведь твой мембранный костюм «красный верх, черный низ» это позволяет!

Я шел два перехода и впитывал. На втором переходе кроме голубизны воздуха и солнечных лучей я, как и все прочие, впитывал 40г сала, 30г сырокопченой колбасы, хлебцы, чай и батончик «Марса». Тянуть сани стало значительно легче, и мы по совершенно пологому склону водрузились, наконец, на плато перевала.  Даже голова отогрелась под капюшоном и стала о чем-то думать. Интересно, а если этот компьютерный тест на идиотизм адаптировать к нашей реальности? Какие можно предложить вопросы? Например.

В группе туристов лыжников из пяти человек за каждым ужином съедали 250г сухого картофельного пюре «Буренка», из расчета 50г пюре на человека, на прием пищи. Сколько спирта надо выдавать на человека, чтобы протолкнуть внутрь эту «Буренку» с мерзлой полендвицей? Варианты ответа.

—       Ни сколько, это же спорт!

—       Норму (тридцатиграммовый колпачок от фотопленки), хоть это и унизительно.

—       Из расчета два грамма, на каждый грамм «Буренки».

—       Может сегодня не будем «Буренку»?

Пожалуй, стоит выбрать последний вариант.  Ну, сколько можно есть это порошковое пюре? Аптека же, в конце концов, не бездонная.

Это Север. Вселенская тишина и холод.

Или, например, другое задание, навеянное моими буднями санинструктора.

В начале марта у пяти туристов, совершающих лыжный поход по Полярному Уралу, было в совокупности аж 100 пальцев на руках и на ногах. Какова вероятность того, что в мае пальцев у них останется столько же? Варианты ответа.

—       Столько много пальцев у лыжных туристов с опытом не может быть никогда.

—       А зачем им столько? Меньше пальцев – дешевле рукавицы.

—       Большая, не будьте идиотами!

—       Вероятность определяется соотношением «Буренки» и нормы за ужином.

А правильный вариант, может быть, дать такой – вероятность конечно большая, но могут быть варианты.

Я не успел додумать правильный ответ. Пришлось остановиться. Плато закончилось, и вниз уходил достаточно крутой фирновый склон. В этом месте требовались 20-30 метров веревочных перил, для безопасного спуска. Перил мы на этом перевале не заказывали. Перила спокойно спали в утробе саней. По плану была езда на лыжах вниз с национальным флагом в Сашиных руках в направлении поселка Полярный и тазика с кефиром. Для нас, обычных лыжников,   была возмутительна уже сама мысль о применении веревки в походе. Как-то я уже отмечал, что если по склону нельзя двигаться на лыжах: спускаться напрямую, или, в крайнем случае, зигзагом, а подниматься елочкой, или, что уже становиться противным, лесенкой,  то Вы не на маршруте.

И мы уклонились вправо по склону горы Мантанел в поисках настоящего лыжного, то есть более спокойного спуска. Вскоре склон действительно стал менее крутым, но назвать его пологим и пригодным для спуска на лыжах я бы не рискнул. До выполаживания надо было спускаться  около 200 метров. Жесткий фирн не позволял идти в ботинках, и мы достали все же веревку, и надели кошки. А что было делать?

Первые трое (я, Борис и Коля) прошли на одну веревку вниз, удерживая санки в руке на коротком поводке. Кошки хорошо держали на фирне, и мы шли спокойно, спиной к склону. Далее я решил, что можно обойтись и без страховки (сколько можно!), аккуратно спускаясь от одного островка камней, выглядывающих из снега, к другому. Через 100м уже можно было, наконец, сигануть вниз на лыжах с национальным флагом.

Но нам троим, сигануть так и не пришлось. Зато (сон в руку!) неожиданно для всех сиганул вниз Виталий, причем с лыжами за спиной. Мы замерли на склоне и подсознательно фиксировали фазы его ускоренного спуска.

—       Срыв на склоне.

—       Попытка самозадержания тела ледорубом.

—       Задержание не пристегнутого к телу ледоруба в снегу и продолжение скольжения тела без ледоруба.

—       Ускорение тела, одетого в синтетический, водоотталкивающий костюм.

—       Переворот на спину. Попытка сбросить рюкзак с ценным оборудованием и направить тело к спокойному выкату без выступающих камней…

Мы стояли и ждали исхода… А что нам оставалось?  Виталий так и не смог окончательно сбросить рюкзак и доехал вместе с ним до подножия горы. Чуть помедлил, поднялся на ноги и махнул нам рукой, мол – порядок. Виталий был, видимо, доволен катанием по 200-метровой горке «со свистом» и чтобы мы ему не завидовали, маскировал свое удовлетворение нецензурной бранью. А мы перевели дух: черт с ними, с этими разбитыми наверняка приборами спутникового наведения. Все равно не наши. Коля Феллини и мудрый Борис пытались что-то нервно шутить про прямую связь размера и упругости задницы с техникой ускоренного спуска по фирновым склонам.  А я ничего не пошутил. Только очередной вопрос к тесту придумал.

Если, туристам лыжникам предстоит спускаться 100-150м по фирновому склону средней крутизны без страховки, а они находятся в состоянии легкого психологического напряжения, то, как снять это напряжение?

Варианты ответа.

—       Отлить напряжение, не смотря на известное правило: «кто ссыт – тот гибнет».

—       Посоветовать что-нибудь умное о надежной технике спуска на кошках без организации страховки самому молодому (чтобы Вы и сами поверили в эту чушь) и пустить его вниз первым.

—       Пустить любимые саночки с салом вниз своим ходом.

—       Принять успокоительное не дожидаясь ужина (молодому не давать, пустить его вниз первым, пускай самоутверждается!).

—       Организовать, наконец, перильную страховку, хотя это и противно родившимся в лыжах мужчинам.

Правильный вариант стоило выбрать внизу. Молодой Болко торчал выше нас в точке начала спуска и «запуститься» первым не мог. Поэтому мы аккуратно пошли вниз, забивая кошки всеми зубьями в фирн, и не задевая ими собственных штанов, как это и положено, если вы хотите дойти до «Буренки» и колпачка от фотопленки. Пошел вниз и наш юный друг Саша, предварительно переложив фотографию любимой жены из рюкзака во внутренний карман.

Палатку «Арктика» мы поставили в долине быстро и без снежной стенки. Пусть свои доллары, уплаченные за повышенные ветрозащитные качества, отрабатывает! Посчитали потери – одна поломанная лыжа, треснутое стекло у миникомпьютера. Вполне сносная плата за скорость спуска. Ну что же, тогда ужин, пюре?

– Коля, какая температура в холодном углу палатки?

– Не знаю, что вы называете углом, по отношению к палатке-полусфере, но опять -25°.

Все дружно подняли вверх правую руку, затем дружно опустили ее, послав температуру еще дальше, чем в тундры. Отрезали лавинной лопатой и затащили в палатку большой куб воды – топить на примусе.

Главное, что к тому времени мы поняли уже всю правду о примусе «Огонек». Вы читали фантазии Урсулы Ле Гуин «Левая рука тьмы»? Два главных героя вынуждены были совершить многодневный поход через ледник планеты Гетен. Выжить им здорово помогла печка-плита на биобатареях, рассчитанных на 14 месяцев непрерывной эксплуатации, «…созданная гетенианцами за многие тысячелетия беспощадной борьбы с холодом». Она выполняла функции обогревателя, плитки и светильника одновременно и весила всего около полутора килограммов. Такой печки у нас не было. И хотя «Огонек» так же был плодом чей-то беспощадной борьбы с патентным бюро,  и даже весил менее килограмма, мы не требовали от него невозможного – только воду, родной, кипяти!

Функции обогревателя он лишь подло симулировал, функциями светильника манкировал вовсе (для этого мы носили газовую лампу). Но ведь он, паразит, еще и как нагревательный прибор при -25° не хотел работать. После прогревания, он вроде бы начинал, как это и положено инструкцией, парить бензином и гореть. Но спустя некоторое время, в холодном углу замерзал и, чихая в пространство палатки продуктами не полного сгорания топлива, тихо умирал вовсе. Он, видите ли, был обижен. Он замерзал в холодном углу на разбавленном, скорее всего, бензине, в то время как мы в холодном углу согревались не разбавленным успокоительным. Шалишь парниша,  мы и тебе спирта дадим, только сухого. Вот, подожгли таблетку… Опять подогрели металлического друга. Пары бензина вновь полетели вверх и загорелись. Зашуршал паразит. И ему и нам хорошо!

Теперь – сушить свое термобелье. Оно по замыслу фирмы-производителя должно и так оставаться сухим во время движения и быстро отводить от тела влагу через поры мембранного штормового костюма. Но это по замыслу. А на практике, как Вы понимаете, черта с два она, эта влага отводиться, не штормовые мембранные костюмы Gore-Tex на нас. Как говориться, покупайте настоящее!

Во влажном термобелье спать при -25° не комфортно. Поэтому из холодного угла палатки надо перелезть поближе к реанимированному примусу и резко, чтобы не успеть испугаться, сорвать свою псевдо мембранную куртку-покров. Освободившись, влага в виде пара рванет прочь от вашего пока еще теплого тела. Надо только представить себя йогом, который сушит мокрые простыни на морозе за деньги и временно отключить сознание, чтобы мозг не забирал необходимые для просушивания синтетического белья калории. Как теперь принято говорить, надо «уйти в сумрак».

Хорошее белье высохнет минут за десять-пятнадцать, если Вы конечно настоящий йог и перед этим пропустили тридцатник. Я тесты на йога не сдавал, и в себе сомневался, хотя свой тридцатник пропустил уже давно. Поэтому я просил у Виталия на всякий случай шестьдесят и то в сумрак уйти ни разу за семь дней не удалось. Но в тот день, после скоростного спуска без лыж, Виталий был сам не свой – он выгнал волю руководителя прочь в тундру и подобрел. Сушитесь за мое здоровье! Все разогнались до девяноста. И я, наконец, смог уйти в сумрак.

Второй сон Валерия Евгеньевича (почти эротический)

Я увидел, как бывало и ранее, субтильную девочку с голубыми глазами льдинками. Она сидела на голом коврике перед примусом в теплом углу палатки, что-то варила, слезилась глазами, и першила горлом от несгоревших нефтяных продуктов.

– Ты опять с нами?

– Уйдешь от Вас, как же. Вы же все канючите: не оставь, не покинь. Лучше бы примус почистили, спасу от него нет, и перила страховочные по ситуации провешивали. Или жену что ли с собой брали, вон как Сашка.

– Да это он с непривычки боится от мороза черты любимые забыть. А что бояться? Вернешься – тебе напомнят. Я вот постоянно тренирую заиндевевшую голову, заставляю ее проникаться поэзией Севера и запоминать пейзажи, чтобы потом, в тепле их жене нашептать.

Я проникся поэзией Севера и запоминал пейзажи.

Правда, все равно лучше господина Синкевича из Клуба путешествий пейзажи жене не нашепчешь. Но пробовать стоит. А примус Борис почистит, только докурит свои, честно говоря, все-таки вонючие папиросы. Знаешь, он на все руки мастер и башковитый черт. Если за что возьмется,  все доведет до ума. Посмотри на его бородатую физиономию – видишь, мудрость на ней и терпение. И не к дерьму всякому терпение, а к сложным природно-климатическим условиям похода и к такому обычному идиоту, как я. И ты, пожалуйста, потерпи. Лучше скажи: есть ли в Австралии 7 ноября? Я в тесте ответил, что есть и даже народ это празднует. Их в этот день от таких потрясений пронесло! Опять же Костя Цзю там живет и мягко прививает им наши традиции.

Девочка мелко тряслась и склонялась все ближе к примусу.

– Чего трясешься? Лезь в спальник, пока не занят. Только ночью не елозь, выспаться надо.

– Да ну Вас с Вашими предложениями. Что толку лезть, если от Вас каждое утро на этом спальнике иней сверху выступает.

– Глупая, это конденсат от дыхания на потолке шатра намерзает и на спальник падает инеем, а я очень даже теплый в спальнике буду примерно через час, как пьяный от текилы мачо. И термобелье я высушил. Впрочем, дело хозяйское.

Девочка, капнула около примуса голубой слезой,  и она разбилась о дно палатки на мелкие ледяные осколки. Но вода в кастрюле все равно закипела.

– Довольно вам этим пюре давиться! Сварю-ка я Вам спагетти с сыром. И она с хрустом разломила пучок родных Борисовских спагетти на две части, чтобы вошли в кастрюлю.

– Посолить не забудь, а то что-то лицо отекает, овал в Колин объектив не помещается.

Термобелье действительно высохло, но я здорово замерз. Мудрый Борис, понял, что сегодня из сумрака я уже не выйду,  и запихал меня в спальник с головой и без ужина. «Ужин за ночь без холодильника не испортится, а чай он на примусе растопит» – справедливо рассудил он. «Или это какао? Да кто его в темноте разберет. Лампа газовая и та, еле горит – газ от холода загустел».

День второй.

Я  проснулся только в 10 часов утра и спросил у мужиков, остались ли те спагетти, что девочка приготовила с вечера. Мужики непонимающе переглянулись. Какие спагетти? Ужин вроде бы стандартный был: картофельное пюре с подогретой на крышке кастрюли полендвицей. Не говоря уже о девочках. «Валера, девочек по спутнику, конечно, вызвать не вопрос, но кто оплатит доставку?», спросил Виталий. «Какие еще девочки?», возмутился Коля, отец двух девочек, –  «Мы же в спортивном походе! Мы еле от жен оторвались. Девочки – это брат все не настоящее, наносное». «А может пюре твое разогреть, да чайку растопить?», поинтересовался Борис с сочувствием, – «А то и так чая погрызи. Американцы, к примеру, любят чай со льдом. Понятно, что они политические уроды и что в своей жаркой Оклахоме да Неваде живут, но все-таки…».  А чуткий Саша ничего не сказал,  только полез искать пакетики геркулесовой каши быстрого приготовления «вкуснятина». Чего вчерашнее пюре греть?

От горькой обиды я проснулся окончательно. Выходит, спагетти не оставили. Только чайный чупа-чупс полизать! И то без сахара. Но вслух возмутиться я не успел. Воркалов, подмигивая всем нам глазом, сказал: «По всему чувствуется – пора быстрее двигать к Полярному, тем более что у Сани сегодня юбилей. Тридцатничек ему к горлу подкатил!  А вот у нас на сегодня в аптеке больше ничего нет, и к горлу ничего не подкатит».

Мы осознали, что жизнеобеспечение группы находится под угрозой, стали в спешке скручивать спальники и запихивать вещи по рюкзакам. Ничего не поделаешь. Надо было идти к продуктам в поселок. Чай и жидкую молочную «вкуснятину» все же наспех попили. Свежезаваренные и без льда. Сашу поздравили в теплом углу палатки у примуса. Там же разогрели ботинок Виталия, поставили шину на его сломанную лыжу. Палец Виталия я как санинструктор обильно смазал зеленкой, чтобы он стал более оптимистичного цвета (должен же санинструктор оказывать положительное психологическое воздействие на доврачебного пациента). После чего мы покатили вперед по тундре, к железной дороге, где гудят поезда…

Два солнечных дня подряд Полярный Урал как обычно не дал. Но мы и не надеялись. Зато мы надеялись дойти до полустанка с одноименным названием и, если повезет, вскочить в вечерний поезд до поселка «Полярный». Шли каждый в своем темпе. Вперед выдвинулись Коля и Виталий. Феллини запихал камеру далеко вглубь рюкзака и шел, как на лыжных гонках. Сегодня видно был его день, и «вкуснятина» вошла в жилу. Виталия гнал вперед образ теплого тазика и подрагивающих в тарелке трех желтков. Я же временно застрял посредине группы с грустными мыслями о виртуальных спагетти. Замыкали все это шествие наш Юбиляр и Борис. Саша тоже хотел немного тепла и позволял себе раз-другой за переход подумать о доме, представить образ… Но нестись, рассекая грудью усиливающийся уже ветерок, как Феллини, он не мог. Побежишь тут со стертыми в кровь ногами. Я о его ногах еще не упоминал? Так это из-за Сашиной силы воли. Он даже зеленки у меня не просил и не расходовал, не говоря уже о марганцовке. А я же их носил! Мудрый Борис не спешил сознательно: не молодой уже за поездами по тундре бегать.

Так и шли вдоль уральских гор. И в этот день они уже не купались в голубом прозрачном воздухе. Их вчерашняя сверкающая белизна сменилась на спокойный, пастельный цвет и горы казались какими-то обыденными что ли. Создалось, впечатление, что горам просто не к чему было демонстрировать свою величественность. Они мимоходом выплюнули нас из себя, как опостылевшую жвачку и, чтобы окончательно очистить свой воздух от зловонного «Огонька» и Бориных сигарет, подгоняли нас в спину несильным, влажным ветерком. Идите прочь тура-дура-туристы к своим поездам и домам. Мы позволяем Вам!

От ветерка меня знобило. Я пытался согреться и постепенно увеличивал темп, нагоняя лидеров. Череда подсознательно контролируемых движений:

—       Палка втыкается в снег, рядом с грузовой площадкой лыжи. Акцентировано!

—       Рука толкает палкой землю и уходит за спину, до полного распрямления в локте. С усилием.

—       Нога уходит вперед, и лыжа, благодарная палке, скользит по сбитому ветром снегу.

—       Потом, втыкается другая палка и скользит другая лыжа. Корпус чуть вперед. Обопрись на настоящее. Кати смелее в будущее! Сани накопленного опыта, как противовес у строительного крана, не дадут тебе упасть. Чувствуешь? Ты скользишь на лыжах, а не волочешь их за собой, будто каторжник свое ядро. Давай – еще вгони палку в снег. Акцентировано! Толкнись. Заставь трицепс работать. Представь, что на тебе мембранный Gore-Tex. Он отпустит лишнюю влагу и может быть грехи.

Сверкающие белизной горы подгоняли нас в спину. Идите прочь к своим поездам и домам.

Я толкался палками, скользил лыжами, тянул рюкзак с санями и как многие обычные идиоты бубнил в ритм движениям считалочку собственного сочинения.

Раз, два, три, четыре, пять.

Я иду себя искать.

Знают тундры, три-четыре

Потерял себя в том мире

Могут тундры на раз-два

Нос и пальца три-четыре

Отморозить у меня.

Тундры гордые – не злитесь!

Говорю Вам: я не тот,

Я не полный идиот.

У меня всего лишь отпуск,

Мне дают его раз в год.

Раз, два, три, четыре, пять.

Я пришел тепло искать

В тундры – белые пустыни.

А оно – в моей квартире.

И сейчас. Четыре пять.

Надо мне домой бежать.

стукнет сорок пять.

Буду ягодком опять!

Я почти догнал лидеров в красно-черных куртках, а Борис с Сашей отставали все больше. Наконец бобики, то есть я с Виталием и Колей, сдохли, и нам был подарен привал с чаем из термоса и шоколадом «Аленка». А спутники в небе утверждали через наш аппарат GPS, что до полустанка –  13 км.  Нам можно было пройти еще час-полтора до начала сумерек и как всегда поставить палатку. Но как же тогда юбилей? С головной болью от отравленного «Огоньком» воздуха? Без единого глотка оптимизма? Нет –  решил Виталий, дотянем до полустанка и вечернего поезда и припадем к тазику с глазуньей. И пока он так решал, к нам дотянули ребята.

Мне показалось, что Борис был несколько зол. «После часа гонок по тундре, сейчас он раскроет нам все свои фишки и что-нибудь починит в головах» – пришло на мысль невесть что, навеянное сфабрикованными в столицах звездами. И я тут же вспомнил о разрабатываемом мною тесте на скрытый идиотизм.

В детской считалочке «Эники Беники ели вареники»

—       Беники – это фамилия Эников;

—       Беники – это обидная кличка, указывающая на половую ориентацию Эников (мол, да ты брат я погляжу того… Беник);

—       Беники и эники – это буржуйские (израильские что ли?) лыжники, потребляющие в палатке (вот гады!) вместо «Буренки» сублимированные вареники.

—       Беники – это диагноз эников (помните известные куплеты: «…шизофреники там вяжут веники, беники едят вареники, а параноики рисуют нолики».

Кажется все, а не только последний вариант ответа указывали на диагноз, и я отложил на время сочинение теста. Повидавший многое бородатый Борис фишки все-таки не раскрыл, а раскрыл новую пачку вонючих сигарет «Прима» и с видимым удовольствием затянулся (мол, все в порядке – если вам, салаги от туризма, надо дойти до поезда именно сегодня, то дойдем).

После того как Борис закончил перекур, а Саня украдкой утер непрошенную слезу, выступившую то ли от воспоминаний «О Ней», то ли от боли в стертых в кровь пятках, мы продолжили гонку, на приз Российских Железных Дорог. Геркулесовая вкуснятина давно уже в жилах не плавала, и энергия постепенно нас покидала. Но поставленная руководителем цель не падала. Мы акцентировано отталкивались палками и скользили лыжами. Не было, тверже духа, прекрасней идей. Шпалы бы делать из этих людей…

Через два следующих перехода мы сидели в сумерках на своих рюкзаках на вершине увала, и смотрели кино про Северный поезд. Впереди, белый экран рассекала посредине темная железнодорожная колея и по ней, как всегда медленно, опасаясь снежных заносов, катил в сторону заветного поселка Полярный наш вожделенный, еле заметный издалека поезд Сейда — Лабытнанги. Виталий философски произнес, что если бы он когда-нибудь и захотел написать диссертацию, то она называлась бы примерно так: «Влияние образа уходящего навсегда паровоза на физическое и психическое состояние участников похода».

А с другой стороны, разве кто-нибудь мог нам гарантировать в тундрах Полярного Урала паровоз? Нет. А полустанок с аналогичным названием был нам сегодня уже почти гарантирован. Чего расстраиваться? И Коля вновь двинулся вперед, закусив удила из всех оставшихся сил. Вслед за ним двинулся и я, закусив конфетой из карманного питания, затем Борис с Виталием, закусив никотином, и последним двинулся Саня, закусив до крови губу от боли.

Ритм еще был, но акцентированность уже пропала. Я заставлял себя не тащить лыжу, а скользить ею. Я говорил себе, что жилой полустанок – это красивый миф. Мы придем к железной дороге, но жилых домов не будет. Нам все равно придется ставить свою «Арктику»; все равно термометр покажет -25° в холодном углу; все равно мы будем отогревать примус «Огонек», пока он не зашуршит. И это будет всего лишь наша обычная вечерняя работа. И нам всего хватит – и физического состояния и душевного, ведь мы – команда,  и даже у салаги Сани уже есть свой тридцатник.

Через полчаса мы увидели два станционных строения и, о чудо, в окошке одного из них горел свет. Это могло означать только одно – наш сегодняшний рабочий день завершен на мажорной ноте. Ночуем в тепле! Да здравствуют работники железной дороги, обеспечивающие крышу над головой! Однако радость наша была несколько преждевременной. Дом, окруженный со всех сторон снежными наносами,  был пуст, а свет исходил всего лишь от дежурной лампочки в чулане. На дверях солидно болтался висячий замок. Мы сгрудились перед ней в состоянии, которое видно и называется физическим утомлением. Не хотелось даже говорить. Организмам требовалась горячая еда, иначе они уже не были способны поддерживать 36,6˚, несмотря на надетые пуховые куртки. Организмы начали мелко трястись, в тщетной надежде выработать тепло. Что делать? «Ломай» – принял единственно верное решение Виталий. Люди на Севере нас поймут.

Коля ледорубом аккуратно (зачем же ломать) вынул скобы, державшиеся на двух гвоздях, и мы проникли в дом. Коридор с земляным полом вел в жилую часть с двумя проходными комнатами, которые мы осмотрели при свете, обнаружив выключатели.  Здесь явно не жили –  комнаты были завалены старой одеждой и газетами, напоминая брошенный склад утильсырья. Нет, я ввожу Вас в заблуждение – в доме все же жила семья… котов (кот, она и три маленьких отпрыска), приветствовавшие наш приход дружным воем и запахом кошачьей мочи. Кроме того в доме обнаружились три кровати с матрасами и включенный электрообогреватель с одной работающей спиралью (чтобы коты не замерзли). Но главное – в доме была печь.

Лица участников, однако, не выражали удовлетворения, они, скорее, просто ничего не выражали. «А это что, разве не гостиница? Три кровати – уже три звезды, а еще и пять милых животных сверху» –  констатировал Виталий. И тогда самые ответственные – Коля с Сашей начали бивачные работы. Под несмолкаемый писк котов, был обнаружен уголь и затоплена печь. На печь был водружен примус «Огонек» (не замерзнешь теперь паразит, будешь гореть!). Тряпки были сметены в угол. Рюкзаки занесены в комнаты. Был расчищен стол и кровати. На столе появилось сало и колбаса с хлебом. И самое главное, на столе неожиданно появился коньяк, который Саша таскал в рюкзаке все эти дни, включив его в меню этого праздничного вечера.

Мы произнесли здравницу юбиляру – как-то коряво, наспех, не уняв еще мелкое дрожание в организме, и проглотили содержимое кружек. Вы пробовали когда-нибудь перемерзший коньяк? Я мало разбираюсь в коньяках, но этот был изумительным! До нас начало доходить, что над нами крыша и сегодня в холодном углу будет не ниже -10˚, а у печки, в теплом углу дома – гораздо выше. И осознание это грело наши организмы вместе с упавшим внутрь глотком армянского солнца.

Саша, убедившись окончательно, что красноречия сегодня ждать от нас не приходится, начал раздавать куски страждущим, включая домашних животных. Коты, почувствовав слабое и чуткое звено, дружно полезли к нему на колени за добавкой. Жизнь начала постепенно налаживаться. Примус, наконец-то за восемь дней добравшись до печки, радостно жужжал и быстро накипятил чаю. Горячего! Я пил его мелкими глотками, сидя на кровати, и чувствовал, что растраченная энергия возвращается, и организм благодарит за кормление. Он перестал противно дрожать и стал приятно расслабляться в неге. Вокруг пищали коты, перемещались активные уже бородатые мужики, валялись тряпки, готовился ужин.

Аппетитный запах борща из пакетика  наполнял комнату и постепенно вытеснял кошачий дух. На улице усиливался ветер, раскачивая в ночи одинокий станционный фонарь и добавляя свежего снега к итак уже высоким, на пол окна, сугробам вокруг нашего временного пристанища. Но мы были под крышей, и горела печь. Термометр в холодном углу показывал -9°, а на полке над кроватью стоял одинокий томик Джека Лондона. «Завтра надо перелистать, сверить ощущения» – подумал я. «Да, это все же не три звезды, но в принципе и здесь довольно мило». Через минуту я уже был вне событий – ушел в сумрак.

Третий сон Валерия Евгеньевича (опять вещий)

Мне снилось будущее, причем, отчего то, очень похожее на настоящее. Я был в иной команде на горном плато посреди ночи. Точно так же меня слегка знобило от холода, но печки не было. Более того, не было и палатки «Арктика», и не было холодных северных звезд. Ничего вокруг. Только ночь и метель в свете налобных фонарей. Иная команда весь день лезла вверх по перевалу 2Б с длинным и непонятным названием Тахтарвумчорр.

Мы выбрались к вечеру на плоскую, как огромное футбольное поле вершину и уже там попали в непогоду. Команда не смогла засветло найти путь безопасного спуска и теперь в этом сне готовилась выживать на горе. Мы играли в смешную игру для идиотов под названием «холодная ночевка».

Участники группы (какая радость – среди них был и Коля Феллини) давно скинули рюкзаки, достали шанцевый инструмент и вгрызались в фирн. Задачей было строительство снежного аварийного убежища – такого, как на картинках в умных книжках про лыжный туризм.  Все безмолвно трудились в ночи. Казалось, что зомби строят снежную крепость, а это были просто люди,  может быть и без головы, но с обостренным чувством плеча.

Выживать – это знать, что делать, здесь и сейчас. Не думать – знать. Череда заученных действий (кажется, это называется «навыком»):

—       Вогнать лавинную лопату в фирн двумя руками, с силой: один, два, три… десять раз.

—       Прорезать щель длиной в  пять снежных блоков на всю глубину лопаты. Вогнать лопату раз, два…  шесть раз на всю глубину и поделить заготовку на кирпичи поперечными прорезами.

—       Вынуть блоки из карьера и подравнять снизу, чтобы были плоскими и плотно лежали в стенке.

—       Пусть штормит – не думать. Подать первый кирпич в протянутые руки, отпихнуть ногой другие от края разрабатываемого карьера. Сами возьмут! Не думать, резать, резать, резать… Вбить лопату раз, другой… десятый. Теперь делить на блоки, на всю глубину. Надо быстрее спрятаться от ветра!

Я резал снег и за неимением под лыжной шапкой «псевдо nike» новых считалочек пел со злостью песню про животных в природном комплексе на мелодию из кинофильма «Белорусский вокзал», но пел про себя: так чтобы душу окончательно не выдуло.

Здесь птицы не поют,

Медведи не ревут

И лишь олени твердый снег копытами скребут.

Здесь люди не живут,

Березы не растут,

И только семеро козлов свой домик строят тут.

Слово «тут» ни в какие литературные каноны не лезло.  Последняя строка оказывалась одновременно и окончательной в том смысле, что хоронила весь текст как жалкие потуги на поэзию. Однако заменить его я ничем не мог т.к. именно оно выражало горькую правду нашей жизни: «Тут Вам не Там» (там – это была теплая база «Рябинушка», где мы и должны были по плану ночевать).

Замерзать в 15км от «Рябинушки» было настоящим свинством. Поэтому трое разрабатывали снежный карьер, остальные строили. Стены хижины росли и росли быстро. Мужики бегали от карьера к стройплощадке по ветру и против ветра назад. Мы не шли ни на какие уступки и компромиссы, помня из комсомольской юности о Паше Корчагине.

Стены выросли и на них, как балки легли лыжи, а на лыжи – новые блоки крыши. Через час группа уселась в укрытии вдоль одной стены, протянув ноги ко второй и тесно прижавшись друг к другу. Единственным имевшимся спальником накрыли единственную в группе Галю. Я отыскал в индивидуальной аптечке специальную легкую термоизоляционную пленку-покрывало: на троих его хватило, чтобы укрыть ноги.

Больше ничего значимого в моей аптечке не было, зато на всех хватило по глотку не ледяного чая из термоса, и всем дежурный выдал по куску сырокопченой колбасы. Колбасу я есть не стал – надоела. В кармане был ценный «Сникерс», но и его есть нельзя. Завтра 8 марта и надо бы Галю с утра поздравить. Но до утра предстояла самая длинная ночь нашего похода. Спать было не возможно, да и не стоило (надо было постоянно шевелить пальцами в ботинках и пытаться «гонять в них кровь»). Зато можно было дремать и думать в безветрии под «многослоем» из термобелья, утепляющего костюма «Windblock» и пуховой куртки при постоянном ощущении равномерной вибрации, исходящей от плеча Григорьича (или это я сам дрожал?). «Надо бы этот пример о защитных свойствах современной экипировки туриста использовать на занятиях со студентами. Кстати о студентах. Интересно, если применить этот вариант ночлега как задание на соревнованиях по технике поисково-спасательных работ? Что будет?

—       Ничего похожего на правду, ведь участники будут знать, что утром их подсунут к костру и накормят горячим (все-таки преподы-туристы  не настолько чокнутые, чтобы довести это до правды).

—       Не смотря на условия соревнований, они все равно пронесут с собой в «аварийный домик», и всю ночь будут нарушать режим вместе с судьей (это ближе к правде, но глупо).

—       Ночь так их сблизит, что родится одна или не одна новая семья. (Нет – это вряд ли. Не те условия: барышень в «домик» загнать будет сложно, даже блондинок. Ведь это даже не палатка «Арктика» с теплым «углом» вблизи от примуса).

—       Не смотря на авторитет судьи, они вежливо (учитывая этот авторитет) пошлют его и откажутся выполнять задание (по-видимому, это и есть умная правда).

Значит – этапу «нет»? А выглядело так заманчиво. Ладно, про соревнования потом. Что же нам уготовит завтрашний день? Спустимся к «Рябинушке»? Или споем «отговорила роща золотая рябиновым…». Нет, надо гнать прочь мысли о возможной второй ночевке на вершине и выполнить контрольное шевеление пальцами. Ну вот – шевелятся! И Григорич дорогой шевелится (жив курилка!). Бог даст – спустимся. Преисполнившись оптимизма, я на минуту все же заснул в своем сне.

Бог даст – спустимся.

В этом сне во сне я вернулся из снежной хижины в реальность настоящего, где было гораздо теплее. У раскрытой дверцы печки, поеживаясь, сидела голубоглазая Удача с мамой-кошкой на острых коленках. Она смотрела на огонь и выдыхала паром.

– Все, наконец? Добежали до паровоза? Очередную мельницу победили? Она обвела глазами помещение и поморщилась от запаха борща из пакетика (а попробовала бы она каждый день замерзшую сырокопченую колбаску вкушать!).

– Да какая война? Какая победа? Просто хожу, северным воздухом дышу, аккумуляторы заряжаю. Разве только с самим собою повоевать? Вывернуть плесневеющую в городе сущность наизнанку. Обратную сторону луны, так сказать, увидеть – и домой.

– А дом-то есть у Вас?

– А как же. Мозгов может быть нет, ну или их как обычно не хватает, а дом есть. Если поможешь – доберусь. Но ты не беспокойся, особенно звать тебя, надоедать тебе не буду, чтобы не отпугнуть.

– А может и стоило бы мне испугаться? Зачем Вам этот даже и не олимпийский спорт? А вдруг я отвернусь не вовремя, не за Вами же одним смотреть?

– Нет пугаться нельзя, а опасаться – надо.  Да и объяснял я тебе не раз. Это даже и не спорт только. Это такая «иная» жизнь. Медалей и денег не дает, но тщеславие удовлетворяет. И чем сложнее маршрут, тем больше! И никогда не можешь достичь ста процентов. Но и это не все. Понимаешь, есть острое ощущение, что именно здесь и сейчас я – настоящий, такой, какой я есть, без притворства. И такой, какой есть, со своими «букашками» в голове и «скелетами в шкафу», я нужен этим, таким же, как и я, полным идиотам, и тем,  которые, в этот раз не с нами. А они нужны мне. Позарез нужны.  Это дорогого стоит, и об этом молчат. И ты, пожалуйста, не отворачивайся, от нас. И на счет котов, не беспокойся. Саша он добрый и обязательно покормит их борщом и пюре с полендвицей.

Эпилог.

Через четыре дня мы уезжали из поселка Полярного в Минск. Отморожение у Виталия оказалось серьезнее, чем мы полагали. Маршрут целиком мы так и не прошли. Я смотрел на горы в ту сторону, где остался без нас пик Полярный, перевал Грандиозный, массив Райиз и злился. Второй раз осечка! Не счастливый какой то район. И я пообещал себе, что сюда я больше ни ногой! И даже поверил себе. А Вы мне верите? Вы же умные люди.

Фото на главной: на вершине Пайора Алесандр Болко и Виталий Воркалов.

В.Е. Подлисских,  2004-2010гг.

Еще интересные статьи

5 комментариев

Спасибо, автор. Давно так не ржала.

Очень хороший рассказ. Смешной, душевный, интересный.
Аж самой захотелось в поход 🙂

Очень вдохновляюще ))) Можно цитировать? или использовать фотографии, уж очень есть занимательные перлы )). Ссылку давать активную или имя указать, если можно?

Да, конечно, можно! Просто обязательно указывайте активную ссылку на материал

Большое спасибо и за интересный материал и за качественное изложение

Добавить комментарий